Зарисовка о Париже

Объятия. Серые своды собора Парижской Богоматери над моей головой стремительно уносились вверх от шума гуляющих групп туристов, вспышек и щелчков фотоаппаратов, холодного ветра сентябрьского утра, врывающегося через порталы тремя стремительными струями.

Казалось, что там, на самом верху, сохранился воздух столетней давности, собранный из дыхания давно несуществующих парижан и давно изменившегося Парижа.

Пожалуй, эти стены когда-то внушали страх и благоговение, олицетворяя божественную силу и могущество, теперь они кажутся окаменевшим драконом, всего лишь памятником архитектуры. Робкие взгляды, дрожь и волнение, оставленные здесь, витали пылью и прятались в тёмных углах, мелькали в цветных лучах витражей. Стёклышки, опоясанные чёрными прожилками, будто дома и кварталы в объятиях улиц и бульваров, напоминали о многоцветии города, создавали иллюзию лета и праздника.

Глубоко задумавшись о влиянии католических традиций на судьбы Франции, я забыла о времени и вздрогнула, внезапно окружённая знакомым запахом, тёплым голосом и родными руками.

Застыли как две скульптуры, изрядно мешая движению восточных экскурсантов (хотя обнимающихся статуй мне в соборах наблюдать не приходилось). Тридцатью минутами раньше у меня выпрыгнуло бы сердце из груди от этого объятия, но к счастью мы оба опоздали и то сумасшедшее волнение, которое переполняло меня пока я ехала до Сите, успело трансформироваться в радостное возбуждение яркого субботнего парижского утра.

Нечестно было отвлекать внимание туристов от исторических интерьеров, поэтому я на правах уже посещавшего Нотр-Дам начала свою собственную экскурсию.

Было удивительно быть вместе в Париже. Удивительно от того, что представлялось практически невозможным, оттого, что всё-таки удалось и просто было здорово! Волею судеб мы располагали шестьюдесятью минутами чтобы вместе дышать этим городом. Час, во время которого столица Франции казалась просто родным местом.

Когда за границей беседуешь с соотечественниками, чувствуешь себя в полной безопасности, поскольку находишься в состоянии иллюзорной уверенности в том, что окружающие ничего не понимают, и эта уверенность раскрепощает, она похожа на радость отмены строгой школьной формы, как будто теперь можно выглядеть как угодно. Беспечная болтовня делает туристов похожими на детей – непосредственных, искренних и добрых, к тому же, увеличивает шансы на встречу с "земляками".

Париж показался мне абсолютным иностранцем, пожалуй, даже начисто лишённым чего-то русского (в отличие от Варшавы и Берлина). У меня сложилось впечатление, что русский, оставшийся здесь надолго, в какой-то части перестаёт быть русским, превращаясь в "квазипарижанина", заметного в толпе грустными славянскими глазами.

Говорят, Париж надо изучать с любимым человеком, поскольку полноты впечатлений можно достигнуть только делясь ими со своим возлюбленным (возлюбленной), а мне понравилось бродить одной, как будто примеряя новые наряды, видеть себя то там, то здесь.

Мы сидели на скамейке возле детских качелей и всё было как в кино: Париж, ветер с Сены, глаза, полные солнца, долгожданное свидание… И никто, кроме главных героев не знал, что это не начало, а финал, не встреча, а расставание ещё более долгое, чем прежде, наверное длинною в жизнь.

Мы были пассажирами Сите, веками плывущего по Парижу и нас будто бы и не было вовсе в этом мире и в этом городе, потому что по всем правилам и законам мы не могли быть вместе. Просто сбежали на остров, вырвались на час из собственных жизней, осознавая неизбежность возвращения. Грустно? Да. Но правильно.

Я кормила птиц в Тюильри и была счастлива. А почему бы и нет? Голуби садились ко мне на колени и смотрели в глаза, я никуда не спешила, фонтан разбрызгивал вокруг солнечные блики, я была "mademoiselle", через пару часов меня ждал Брюссель, а в бумажном пакете благоухал французский сэндвич с беконом и помидорами.

Правда безумно хотелось домой, ведь несмотря на всё своё очарование, Париж не был домом, нет. Лишь объятием. Горячим, нежным, светлым, полным жизни объятием, которое, как и прочие, длится лишь мгновение.